В области терминов родства русский язык — один из самых богатых. Что, к примеру, в английском:
mother-in-law, father-in-law, daughter-in-law? Сплошная юриспруденция, а не семья. Попробуйте перевести, скажем,
mother-in-law на русский язык. Пока не станет ясно, о чьей матери — мужа или жены — идет речь, ничего не получится. И так почти с каждым словом. Наша же семейная лексика — повод для патриотизма. И для пессимизма тоже.
Дело в том, что она постоянно сокращается. Давно ушли и забыты такие славные — и когда-то, казалось, столь необходимые — слова, как
вуй, стрый, ятровь. Вместо
вуя и
стрыя мы теперь говорим просто
дядя, пренебрегая важнейшим в добрые старые времена различием. Для нас теперь совершенно все равно, по какой — материнской или отцовской — линии это дядя.
Из остального лексического богатства часть слов, увы, прочно перебралась в так называемую пассивную лексику. Конечно, все мы слышали слова
золовка, деверь, шурин, свояченица, свояк, сват и сватья, — но уже почти никто не помнит, что каждое из них значит. Да и тот, кто еще помнит, вряд ли скажет
сестра мужа вместо
золовка или
брат жены вместо
шурина.
Сегодня мы активно используем лишь слова, связанные с ближайшим кровным родством:
мать/отец, сын/дочь, брат/сестра, дядя/тетя, племянник/племянница, внук/внучка, бабушка/дедушка.О чем это говорит? Прежде всего, об изменениях, происходящих в нашей жизни и культуре. Огромная русская семья со сложной иерархией отношений и фиксированными ролями скукожилась до скромной ячейки общества, состоящей из родителей и их детей и (как правило, чаще уже приходящих) бабушек и дедушек. И где-то на периферии — родительские братья и сестры с их детьми. Большая же употребимость слов
теща и
свекровь по сравнению с
тестем и
свекром свидетельствует о более активной роли женщин в семейных делах, неважно — положительной или отрицательной.

Запаздывает язык в отражении некоторых новых ролей. В России, как и во всем мире, хотя и несколько позднее, распространилась новая форма брака — без регистрации, то есть постоянное совместное проживание, что порой сопровождается рождением и воспитанием детей. Как называть таких
«сожителей»? Кавычки здесь поставлены не случайно, потому что вроде подходящее по смыслу слово в этой ситуации не используется, наверное, из-за отчетливой отрицательной оценки, явно не уместной по отношению ко все более входящему в норму явлению. Не подходит здесь и слово
любовники, отмечающее лишь наличие физической связи и скорее отрицающее совместное проживание, и уж тем более — платоническое
возлюбленные. Русский язык позаимствовал слово
бой-френд (кстати,
герл-френд почти не употребляется, наверное, потому, что женщинам важнее зафиксировать статус мужчины), однако использует его довольно избирательно. Применимо оно только по отношению к молодым людям и не обязательно означает совместное житье-бытье.
Остаются относительно новые и слегка расплывчатые значения слов
друг и
подруга (более редкое): «Это ее друг». Насчет совместного проживания в этом случае тоже не вполне ясно, но по крайней мере постоянные отношения эти слова подразумевают. И все-таки подумайте сами. Прожив с человеком лет 5-7 и, например, родив от него ребенка, удобно ли сказать: «Это мой друг». Боюсь, что язык не повернется. Кто же этот человек? Муж? А как же законный брак? И оказывается, что тут у русского языка, а вместе с ним и у нас, нет подходящего слова. Язык как бы замер в ожидании, чем разрешится эта ситуация. Получит ли она особый юридический и, главное, культурный статус, как во многих странах, что безусловно, потребует специального слова? Или просто понятие брака расшатается так, что слова
муж и
жена станут применяться значительно шире, чем сейчас?
Отсутствие слов для нового и вроде бы важного явления оказывается не менее значимым, чем появление таковых. Оно подчеркивает неустойчивость, незакрепленность в культуре и тем самым неокончательность нынешней ситуации с браком и семьей.
Максим Кронгауз, выдержка из главы «Семейные ценности» книги «Русский язык на грани нервного срыва».